Эдуард Лимонов. Это я, Эдичка
Габриэлю, парню из Вилледжа, который надоумил меня написать эту книгу
Глава первая ОТЕЛЬ "ВИНСЛОУ" И ЕГО ОБИТАТЕЛИ
Проходя между часом дня и тремя по Мэдисон-авеню, там, где ее пересекает 55-я улица, не поленитесь, задерите голову и взгляните вверх — на немытые окна черного здания отеля "Винслоу". Там, на последнем, 16-м этаже, на среднем, одном из трех балконов гостиницы, сижу полуголый я. Обычно я ем щи, и одновременно меня обжигает солнце, до которого я большой охотник. Щи с кислой капустой — моя обычная пища, я ем их кастрюлю за кастрюлей, изо дня в день, и, кроме щей, почти ничего не ем. Ложка, которой я ем щи, — деревянная и привезена из России. Она разукрашена золотыми, алыми и черными цветами.
Окружающие офисы своими дымчатыми стеклами-стенами — тысячью глаз клерков, секретарш и менеджеров глазеют на меня. Почти, а иногда вовсе голый человек, едящий щи из кастрюли. Они, впрочем, не знают, что это щи. Ви-1 дят, что раз в два дня человек готовит тут же на балконе в огромной кастрюле на электрической плитке что-то варварское, испускающее дым. Когда-то я жрал еще курицу, но потом жрать курицу перестал. Преимущества щей такие, их пять: 1. Стоят очень дешево, два-три доллара обходится кастрюля, а кастрюли хватает на два дня! 2. Не скисают вне холодильника даже в большую жару. 3. Готовятся быстро —• всего полтора часа. 4. Можно и нужно жрать их холодными. 5. Нет лучше пищи для лета, потому как кислые.
Я, задыхаясь, жру голый на балконе. Я не стесняюсь этих неизвестных мне людей в офисах и их глаз. Иногда я еще вешаю на гвоздь, вбитый в раму окна, маленький зеленый батарейный транзистор, подаренный мне Алешкой Славковым — .поэтом, собирающимся стать иезуитом. Уве-' селяю принятие пищи музыкой. Предпочитаю испанскую станцию. Я не стеснительный. Я часто вожусь с голой жопой и бледным на фоне всего остального тела членом в своей не'-глубокой комнатке, и мне плевать, видят они меня или •уЦ^. видят, клерки, секретарши и менеджеры. Скорее, я хоти» бы, чтобы видели. Они, наверное, ко мне уже привыкли в,
ножст быть, скучают в те дни, когда я не выползаю на свой Балкон. Я думаю, они называют меня — "этот крейзи на-
|против".
Комнатка моя имеет 4 шага в длину и 3 в ширину. На стенах, прикрывая пятна, оставшиеся от прежних жильцов, висят: большой портрет Мао Цзэдуна— предмет ужаса для всех людей, которые заходят ко мне; портрет Патриции Херст; моя собственная фотография на фоне икон и кирпич-ной стены, а я с толстым томом — может быть, словарь или Библия — в руках и в пиджаке из 114 кусочков, который сшил сам — Лимонов, монстр из прошлого; портрет Андре |Бретона, основателя сюрреалистической школы, который я 1вожу с собой уже много лет и которого, Андре Бретона, обычно никто из приходящих ко мне не знает; призыв заши-щать гражданские права педерастов; еще какие-то призывы, в том числе плакат, призывающий голосовать за Рабочей партии кандидатов; картины моего друга художника Хачатуряна; множество мелких бумажек. В изголовье кровати у ценя плакат — "За Вашу и Нашу свободу", оставшийся от дсмонстрации у здания "Нью-Йорк тайме". Дополняют декоративное убранство стен две полки с книгами. В основном — поэзия.
Я думаю, вам уже ясно, что я за тип, хотя я и забыл представиться. Я начал трепаться, но не объявил вам, кто я такой, я забыл, заговорился, обрадовался возможности наконец обрушить на вас свой голос, а кому он принадлежит — не объявил. Простите, виноват, сейчас все исправим.
Я получаю Вэлфэр. Я живу на вашем иждивении, вы платите налоги, а я ни хуя не делаю, хожу два раза в месяц в просторный и чистый офис на Бродвее, 1515 и получаю свои чеки. Я'считаю, что я подонок, отброс общества, нет во мне стыда и совести, потому она меня и не мучит, и работу я искать не собираюсь, я хочу получать ваши деньги до конца дней своих. И зовут меня Эдичка. И считайте, что вы еще дешево отделались, господа. Рано утром вы вылезаете из своих теплых постелей и, кто в автомобилях, кто в сабвее я автобусе, спешите на службу. Я, службу ненавижу — жру свои щи, пью, иногда напиваюсь до беспамятства, ищу приключений в темных кварталах, имею блестящий и дорогой
14
15
белый костюм, утонченную нервную систему, я вздрагиваю от вашего утробного» хохота в кинотеатрах и морщу нос.
Я вам не нравлюсь? Вы не хотите платить? Это еще очень мало — 278 долларов в месяц. Не хотите платить. А на хуя вы меня вызвали, выманили сюда из России вместе с толпой евреев? Предъявляйте претензии к вашей пропаганде,она у вас, слишком сильная. Это она, а не я, опустошает ваши карманы.
Кто я там, был? Какая разница, что от этого меняется. Я, как всегда, ненавижу прошлое во имя настоящего. Ну я был поэт, поэт я был, раз уж вам хочется знать, кто, неофициальный поэт был, подпольный, было да сплыло, а теперь » один из ваших, я подонок, я тот, кого вы кормите щами, кого вы поите дешевым и дрянным калифорнийским вином — 3,59 галлоновая бутыль, а я все равно вас презираю. Не всех, но многих. За то, что живете вы скучно, продали себя в рабство службе, за ваши вульгарные клетчатые-штаны, за то, что вы делаете деньги и никогда не видели света. Дерьмо!
Я немного разошелся, чуть вышел из себя, простите. Но объективность мне несвойственна, к тому же сегодня хуевая погода, моросит мелкий дождь, серо и скучно в Нью-Йорке — пустые уик-эндныедни, мне некуда идти, может быть, поэтому я и соскочил со своего обычного настроения и стал вас уж слишком обзывать. Извиняюсь. Живите пока и молите Бога, чтобы я как можно дольше не овладел правильным английским языком.
Отель "Винслоу" — это мрачное черное 16-этажное здание, наверное, самое черное на Мэдис@н'-авеню. Надпись сверху вниз по всему фасаду гласит "ВЙНСЛ У" — выпала буква "О". Когда? Может быть, 50 лет яазад. Я посейился в отеле случайно, в марте, после моей трагедии, меня оставила моя жена Елена. Измученный шатаниями поНыо-Йорку, со стоптанными и разбитыми в кровь ногами, яочу я каждый раз на новом месте, порой иа улице, я быллаконец подобран бывшим диссидентом к бывшим конлмюм московского ипподрома, самым первым стипендиатом Вмфэровской премии (он гордится, что. первым из-русских освоил Вэлфэр) — толстым,- неопрятным и сомямм Ал—КОЙ Шнссрзоном,
)•
"Спасителем" отведен в Вэлфэр-центр на 31-й улице за руку и в один день экстренно получил пособие, которое, хотя и опустило меня на дно жизни, сделало бесправным и презираемым, но я ебал ваши права, зато мне не нужно добывать себе на хлеб и комнатенку, и я могу спокойно писать свои стихи, которые ни здесь, в вашей Америке, ни там, в СССР, на хуй не нужны.
Так как же все-таки я попал в "Винслоу"? Друг Шнесрзона — Эдик Брутт жил в "Винслоу", там же через три двери от него стал жить и я. 16-й этаж весь состоит из клеток, как, впрочем, и многие другие этажи. Когда я, знакомясь, называю место, где я живу, на меня смотрят с уважением. Мало кто знает, что в таком- месте еще сохранился старый грязный отелишко, населенный бедными стариками и старушками и одинокими евреями из России, где едва ли в половине номеров есть душ и
туалет.
Несчастье и неудача незримо витают над нашим отелем. За то время, как я живу в отеле, две пожилые женщины выбросились из окна, одна из них— француженка, как мне говорили, с еще сохранившим следы красоты лицом, все безутешно расхаживала по коридору — она выбросилась со своего 14-го этажа во двор, в колодец. Кроме этих двух жертв, совсем недавно Бог прибрал хозяйку, вернее, мать хозяина, огромного слоноподобного еврея в тюбетейке, с ним я познакомился как-то на парти у моей американской подруги Розанны. Мать хозяина, как все старые женщины, любила распоряжаться в отеле, хотя хозяину нашего грязненького заведения принадлежат еще 45 домов в Нью-Йорке. Почему ей доставляло удовольствие торчать тут целый день,» указывать рабочим отеля, что им делать, не знаю. Может быть, она была садисткой.'Недавно она4 исчезла. Ее нашли только под вечер в шахте лифта, измятый и изуродованный труп. Дьявол живет рядом с нами. Насмотревшись фильмов про экзорсистов, я начинаю думать, что это дьявол. Из моего окна виден отель "Сан-Реджис Шератон". Я с завистью думаю об этом отеле. И безосновательно мечтаю переселиться туда, если разбогатею.
К нам, людям из России, в отеле относятся так, как не-
17
— Ю лайк хиппи. Рашен хиппи, — добавила она улыбки. ;
——Нет,—сказал я.
—Да, да,—убежденно сказала «на.
Остальной персонал отеля относится, ко мне так-сяк... рошие отношения у меня только с японцем, или, может, китаец, я не очень разбираюсь, но он всегда мне улыбаеп Еще я здороваюсь с индийцем в тюрбане, он тоже прият для моих глаз. Все остальные в разной степени провнниллм-т передо мной, и я с ними разговариваю» только если плачу 1 деньги или прошу дать мне письмо, либо телефонный мэ-сидж.
Так я живу. Дни катятся за днями, напротив Отеля на | Мэдисон уже почти совсем разрушили целый блок домов и | будут строить американский небоскреб. Кое-кто из евреев, и полуевреев, и выдающих себя за евреев уже съехал из отеля, на их место поселились другие. Держатся они, как черные в своем Гарлеме, коммуной, по вечерам вываливаются на улицу и сидят возле отеля в оконных нишах, .кое-кто потягивает из пакетиков напитки, разговаривают о жизни. Если холодно, они собираются в холле, занимая все скамейки, ' и тогда стоит в холле шум и говор. Администрация отеля борется с коммунальными привычками выходцев из СССР, с их пристрастием к цыганщине, но безуспешно. Заставить их не собираться и не сидеть перед отелем невозможно. И хотя, очевидно, такое деревенское сидение отпугивает от отеля возможных жертв, которые вдруг да и забредут сюда, теперь, кажется, администрация махнула на них рукой — что с ними сделаешь.
Я не очень-то имею с ними отношения. Я никогда не останавливаюсь, ограничиваясь словами "Добрый вечер!" или "Общий привет!" Это не значит, что я отношусь к ним плохо. Но на своем веку, в моей бродячей жизни я видел так много разнообразных русских и русско-еврейских людей, а это, на мой взгляд, одно и то же, что они мне неинтересны.
Порой в-евреях "русское" проступает куда более явно, чем в настоящих русских.
Тут уместно будет рассказать о Семене. Он был седой еврейский парень, которого я и моя бывшая жена Елена
20
встретили в Вене. Семен этот предложил Елене работу. Она должна была трудиться по ночам в принадлежащем Семену ночном баре "Тройка", расположенном рядом с собором Святого Стефана и борделем, подавать богатым полуночникам алкоголь и икру. Зарплата была обещана столь высокая, что я сразу подумал: "Семену нужна была не барменша Елена, он метил выше — он явно хотел выспаться с ней". Впрочем, я не обиделся, тогда я верил своей жене, 'а она еще любила меня, и я был совершенно спокоен.
Я, конечно, не позволил Елене работать ночью, я вообще не хотел, чтобы она работала, но, познакомившись с Семеном, мы нашли, что он приятный парень, и несколько раз встречались с ним в его "Тройке", а потом в ресторане, который он купил на паях с еще двумя дельцами.
Семен был из Москвы, потом жил в Израиле, он умел делать деньги, сумел и из СССР вывезти деньги, он процветал. И только в последний наш вечер в Вене, который мы провели в его ресторане, он открылся нам по-настоящему, когда напилсй и, полупьяный, заговорил:
— У меня здесь было много женщин, но ни одна не была мне интересна, они холоднокровные, они ужасны, я их боюсь, все в них меня отталкивает. Я боюсь их, ей-богу.
Потом Семен заговорил о русских женщинах, о Москве. Мне тогда было странно слушать его. Впоследствии я наслушался ностальгических монологов и в Италии, и в Америке, но произносящие их были неудачливые эмигранты, не имеющие работы, не знающие, куда ступить и с чего начать. Семен знал, его дорогой ресторан, в котором мы сидели, — был тому свидетельством. Он подарил тогда Елене розы, их смешно и трогательно разносила женщина в платке, это была маленькая уютная и сентиментальная Европа, а не огромная металлическая Америка, там ходили женщины и разносили розы. Мы пили водку. Семен заказал оркестру "Полюшко-поле", и я увидел, что он плачет, и слезы его капают в бокал с водкой. "Мы смеялись над понятием Родина, — сказал Семен, —и вот я сижу, и играют эту песню, и у меня болит душа, какой я, к черту, еврей — я русский".
Потом он в своем синем мощном автомобиле вез нас над Веной, где были какие-то увеселительные заведения, мы вы-
21
ходили и смотрели сверху на город. Он очень быстро ездил и много пил. Уже в Америке я узнал, что он разбился на машине. Насмерть. ,
Это, конечно, частная судьба, господа, я рассказал о ней-только потому, что не делю выходцев из СССР на русских и евреев. Все' мы русские. Привычки, все разъедающие привычки моего народа въелись в них и, может быть, разрушили. Во всяком случае по себе грустно знаю, что русские привычки не приносят счастья.
Так я не останавливаюсь с ними у отеля, а иду в свой номер. О чем с ними говорить — об их несчастьях, о том, как они устают, работая на такси или еще где? Недавно, выдав им "Общий привет!", я проходил мимо них в Нью-Йорк. Какой-то новый парень, по виду грузинский еврей или, скорее всего, натуральный грузин, замаскировавшийся под еврея, чтобы уехать, крикнул мне вдогонку: "А ты что, тоже русский?"
— Я уже забыл, кто я на самом деле, — не останавливаясь, сказал я.
Возвращаясь часа через два обратно, я опять проходил мимо них уже из Нью-Йорка. Тот же усатый и чернявый сказал обиженно, .увидев меня: "А ты что, разбогател, что не хочешь остановиться, поговорить?" Это меия рассмешило, я засмеялся, но все же не остановился, чтобы не давать повода для знакомства. У меня и без того слишком много русских знакомых. Когда сам находишься в хуевом состоянии, то не очень хочется иметь несчастных друзей и знакомых. А почти все русские несут на себе печать несчастья.
По какой-то подавленной тоске во всей фигуре их можно узнать со спины. Почти не общаясь с ними, я всегда узнаю их в лифте. Подавленность — основная их примета. Между первым и 16-м этажом они успевают заговорить с вами, узнать, не будут Ли давать к двухсотлетию Америки всем новым эмигрантам поголовно американское гражданство, может быть, попросят сочинить петицию президенту по этому поводу. На хуй им гражданство, они и сами всыпают.
Или разговор может принять противоположное направление:
— Слыхал, в октябре впускать будут?
22
— Куда ваускать?—• спрашиваю я.
— Ну как куда, в Россию. Пилот-то удрал из СССР на истребителе, теперь нас обратно запустят, чтобы уравновесить, понимаешь? Один удрал, а две тысячи пустят обратно. Две тысячи хотят обратно. А половина заявлений начинается с того, что люди просят прямо с самолета отправить их в лагерь, что они хотят отсидеть за свое преступление, за то, что они уехали с Родины. А ты не собираешься назад? Тебя еще как возьмут, я слышал, тебя опять и в "Правде", и в
"Известиях" пропечатали?
— Да уж давно это было, еще в июне, — говорю я. — Из лондонской "Таймс" кусок перевели, да и тот извратили. Нет, я не собираюсь, мне там делать не хуя. Да и стыдно возвращаться. Засмеют. Я не поеду, я никогда не иду назад.
— Ты еще молодой, — говорит он. — Попробуй, может,
пробьешься.
— А я поеду, — продолжает он тихо. — Я, понимаешь,
там впал в амбицию, слишком много о себе возомнил, а вот приехал и увидел, что ни на что не способен. Покоя хочу. Куда-нибудь в Тульскую область, домишко, рыбки половить, ружьишко, учителем в сельскую школу пристроиться. Здесь ад, — говорит он. — Нью-Йорк — город для сумасшедших. Я поеду, довольно я здесь помыкался. Свободы у них тут ни хуя нет, попробуй что на работе смелое скажи.
Без шума вылетишь, тихо.
Ов работал, в основном мыл посуду в разных местах. Получает анэмплоймент, 47 долларов в неделю. Живет на Весте ва восьмидесятых улицах, в отеле он был у приятеля.
— В шахматы играешь? — спрашивает он меня, прощаясь.
— Терпеть не могу, — отвечаю я.
— А водку пьешь?
— Водку пью, — говорю я, — хоть и нечасто сейчас.
— Не пьется здесь, — жалуется он. — Бывало, примешь
угощу.
В отличие от меня он варит борщи, употребляя для этого
23
какую-то особую свеклу. Они все жалуются, что здесь не | пьется. Пьется, но не так, алкоголь подавляет — я, пожа-| луй, скоро^пить брошу. • I
Когда-то я работал в Нью-Йорке в газете "Русское де-| ло"— и тогда меня интересовали проблемы эмиграции. По-| еле статьи под названием "Разочарование" убрали меня из'" газеты от греха подальше. Тогда мне было уже не до пробле-1 мы эмиграции. Трещала семья, в муках умирала любовь,-которую «считал Великой, я сам был едва жив. Венчало все 1 эти события кровавое 22 февраля, вены, взрезанные в подъ- :
езде фешенебельного модэл эйдженси "Золи", где тогда жи- | ла Елена, потом недельная жизнь бродяги в даунтауне Ман-1 хэттана. Однако, очутившись в отеле, вернее, очнувшись, я 1 вдруг увидел, что моя дурная слава не умерла, ко мне зво- { нили и приходили люди, еще по советской привычке твердо веруя, что журналист сможет им помочь. "Полноте, милые,;
какой я журналист — без газеты, без друзей и связей". Я всячески увиливал, если мог, от этих встреч, говорил им, что сам себе не могу помочь, но некоторых встреч мне все же не удалось избежать. Так, например, мне пришлось встретиться с "дядей Сашей", на этом настояли мои знако- :
мые: "Ты должен ему помочь, он старик, поговори с ним хотя бы, ему станет легче".
Я пошел к нему в номер. Комната