Надежда Григорьева. Шоколадка

моему крестному отцу

в Рождество 2001

1) сперма с членов класса R;

2) маринованная сперма с членов юношей от 13 до 14 лет;

3) свежая сперма с членов юношей от 13 до 14 лет;

4) сперма дефекта 45;

5) сладкая сперма дефекта 33;

6) сперма с членов мужчин от 58 до 62 лет;

- А знаете ли вы ее историю? – спросил затонувший в коричневом кресле мужчина с хуем, в головке которого поблескивала перламутровая пуговица.

- Это нас не касается.

Эрнст переглянулся с партнером и опять погрузился в созерцание образцов. Отбор был нелегок и требовал напряжения внимания, к тому же приготовление спермы для комбинированной начинки карамели требовало особых тонкостей.

- Каракумы, кара-курт, карамболь, карамель, - скаламбурил напарник Эрнста Эраст.

- Кара-курт? – с вопросительной интонацией повторил Эрнст, пристально разглядывая содержимое пробирки.

- Кара-курт – ядовитый паук семейства Theridiidae. Его ядовитые железы помещаются в головогруди, протоки их открываются на вершинах челюстных коготков. Яд самок в 160 раз токсичнее яда самцов. Признаки отравления человека ядом кара-курта – две красные точки, появившиеся на месте укуса...

- А знаете ли вы историю своей хозяйки? – в очередной раз прервал Эраста мужчина в кресле.

- Подрочите, -- приказал Эраст и с официальной улыбкой, обнажившей его выступающие острые зубы, протянул мужчине резиновую куклу.

Дроча, донор достал из коричневой кожаной папки пачку пожелтевших от времени листов бумаги формата А4 и начал читать:

- Когда-то на месте заводского комплекса Der Knabe ничего не было, существовал только голый, неприглядный пустырь. В ту пору я был писателем. Надо сказать, что я не гожусь в импровизаторы. Вряд ли стило замельтешит в моих руках, фабрикуя сонм образов, относящихся к делу или не к делу. В таких случаях выход один – обратиться к традиции. И я усиленно обращался к ней вечерами, оказываясь в результате в странных, неожиданных для самого себя местах. Так, в один из вечеров в поисках вдохновения я дошел до пустыря. К моему удивлению, он не был пустым. Представляете, неожиданно для себя я вижу загадочный дом, заселенный куртизанками, вхожу внутрь, обращаюсь к хозяйке, слышу совет зайти в определенную комнату на некотором этаже, вижу перст, указующий мне на на нескольких (дуал-треугольник-квадрилья) девушек, скромно стоящих в забытой сторонке, как нетронутые садовником сорняки. Они берут меня под руки и ведут куда-то, причем я уже с трудом различаю иных из них. Две так коварно схожи лицами, что кажутся близнецами. Я обращаюсь к каждой из них в отдельности и выясняю, что слева меня поддерживает традиция экстатического жизнеописания, а справа – традиция древнего магического акционизма. Левая бормочет мне в ухо молитвы к господу Иисусу Христу, советует укреплять себя верой, восхваляя святость, и достичь высшей степени самоумаления, начиная процесс письма, а правая шепчет зачин «Встану, не благословясь, выйду, не перекрестясь».

Я деревенею в их крепких руках; уверенность их рук укрепляет меня в мысли, что они не помнят обо мне и не видят меня; заметив, что я стал равнодушным, они оставляют меня в пустой комнате и уходят навсегда, или, может быть, они уходят лишь на время, чтобы раздобыть предметы, необходимые для нашего группового праздника. Пока они отсутствуют, я прислушиваюсь к звукам, доносящимся из соседнего помещения, и понимаю, что там происходит инициация одной из таких новеньких традиций. Мужской низкий голос вкрадчиво, но звонко вопрошает:

- Кере?

Внезапно звук обрывается, за стеной открывается другое акустическое пространство и мужской голос, похожий на трещотку, тарахтит словами, скорее приличествующими женщине:

- Да, да, да. Я всегда открыта. Я действительно согласна. Я действительно делаю это. Настоящий случай. Она настоящая женщина.

Это звуковое пространство вначале доминирует, но затем превращается в невнятное гудение где-то на периферии.

- Вы только что приехали в город и, и, и… мы очень заинтересованы в вашем развитии, -- мужчина нервничает, он словно совершает преступление, он говорит, обращаясь будто бы к очень юной особе с непристойным предложением, но мне по-прежнему неизвестен предмет обсуждения.

- Забудь, -- с непонятным гневом кричит Кере.

Тотчас же раздается треск, падение, и тоненькие, неестественные голоса таинственных существ поют: «Это случится здесь».

Что именно должно случиться? Меня это интригует. Меня заботит выбор традиции, и если традиция, которую испытывают по соседству, будет признана, я тоже смогу воспользоваться ею в своих целях.

Мужчина, только что допрашивавший девушку, неожиданно противоречит таинственным голосам, бормоча: «Это не может случиться здесь». Их хор отвратителен, дисгармоничен, кажется, что они намеренно длят эту чудовищную какофонию. Длят пять минут. Десять. В ожидании, когда все это кончится, я обращаюсь к вернувшимся традициям. Они только что вошли и принесли с собой запах цветочных духов, хлеб и вино, и я немедленно начал повествовать, безудержно используя их. И как только мы входим в раж, какофония смолкает, уступая место второму кругу допроса, как будто ту же сцену отретушировал другой режиссер.

- Кере?

Ленивое женское сопрано, очень молодое, отвечает, соблазнительно интонируя:

- Да.

- Кере Вассернихт? – мужской голос официален, но в нем звучит зловещая ирония.

- Да, -- женский голос, вооружась против иронии, становится все более секси.

- Кере, дорогая, добро пожаловать.

В этот момент мужчина в кресле был вынужден прервать чтение, поскольку Эраст упал на пол и начал кататься в судорогах, с неестественной монотонностью ударяя правой голенью об алюминиевую ножку стола. Зубы истерика были оскалены как у волка. Рукой он зацепился за выступ стального сейфа, потекла кровь. Эрнст с размаху выдвинул ящик стола и стал шарить там. Найдя нужную вещь, он подпрыгнул к корчащемуся Эрасту и всадил ему.

- Вы немного сбили меня, -- сказал мужчина с куклой. – Вы перебили меня во всех отношениях, но я продолжу как свое чтение, так и свою деятельность. Надеюсь, и то и другое будет вам полезно. Я немного, впрочем, сокращу. Я сокращу в моем тексте момент рассказа Кере, я просто скажу, что Кере, эта таинственная девушка за стеной, начала рассказывать некую историю, содержание которой было совершенно неожиданным для меня. Но потом она вдруг прекратила рассказывать.

- Кере, дорогая, почему вы замолчали? – спросил человек в галстуке, трогательно обвивавшем его бледную окаменевшую шею мертвеца. Он был совершенно голый.

- Забудь, -- проговорила Кере и отвернулась, мучая левой ручкой очки.

- Я хочу, чтобы вы мне рассказали, -- ласково настаивал мертвый и взял ее руку в свою, негнущуюся. Рука Кере разжалась, очки выпали и поскакали по полу, звеня и подпрыгивая. Мертвый прыгнул на них, со скрежетом раздирая застывшие навеки позвонки, и долго шарил пятерней по полу, оттопырив синюю задницу. Кере отвернулась, чтобы не видеть темно-фиолетовый анус мертвеца. Схватив очки, мертвый нацепил их. – Мне идет? - замотал он головой в разные стороны, и шея его при этом издавала легкий, тающий в воздухе скрип.

- Как корове седло, - со злобой пробормотала Кере.

- Зато я теперь вижу вас, мою новенькую традицию, сквозь стену, и могу говорить с вами. Расскажите же мне, дорогая, почему вы замолчали?

- Гермина Нихтстун была здесь… -- и тут все затихло, голоса перестали быть слышны. Я решил, что парочка удалилась в другую комнату, звуки из которой не долетали до моего развратного временного обиталища. Я почувствовал какую-то тяжесть у себя на переносице, потрогал лицо, и обнаружил там очки. После этого случая, уже расставшись с традициями и основательно поимев их, я начал собирать материалы и вот, что я нашел…

Внезапная гримаса исказила лицо мужчины с куклой, но уже через секунду он овладел собой и спокойным голосом продолжал как ни в чем ни бывало, кончая в резиновую куклу:

-- Гермина Нихтстун была немкой, которая в нацистской Германии подняла планку производства кондитерских изделий на невиданную доселе высоту. Доблести этой жены можно сравнить разве что с храбростью царя римского Веспасиана, который пленил всю Иудейскую землю и однажды, оставшись один во время осады города Атапаты (полк его победили), прогнал один все вражеское войско к их городским воротам.

Родилась Гермина Нихтстун в Берлине, и родители ее были трудовые люди, всю жизнь работали для храма. Кто постигнет милосердие тайны? Ведь никто не питал Гермину духовной пищей, и в пище для тела не специализировалась она, но сызмальства пошла по опасному пути балерины. О тайна тайн! Кто мог сказать, что ее задачей станет накормить людей блаженством? Росла она телом, не приближаясь к играющим детям, как это в обычае у малолетних, но избегала их игр, одежду носила старую и залатанную – и только театр заставлял ее надеть на себя другую одежду и участвовать в игре. С возрастом, когда обозначились женские формы Гермины, просвечивающие лохмотья стали выглядеть неприлично: высокий, под два метра рост, крупная квадратная грудь, шарообразные ягодицы, угловатая трапеция бедер, белая жесткая проволока на лобке – все эти тяжелые орудия тела пронзали ветхие тряпицы и вызывали в окружающих самые разные эмоции, не всегда приличествующие ситуации. Однажды Гермина повстречала балетную труппу, которая шла из святых мест по божественному повелению и танцевала исключительно сцены из Нового Завета. Девушка стала упрашивать их, чтобы разрешили ей танцевать вместе с ними, приняли бы ее себе в попутчики. «Пойдешь с нами, блондиночка», - сказал ей руководитель труппы, щупая ее грудь. – «Будешь Богоматерь танцевать». Окрыленная, вернулась Гермина домой, а через несколько дней, когда труппа собралась в дальнейший путь, и сообщила ей о своем уходе, Гермина в предрассветное время тайно от всех вышла из своего дома, не взяв с собой ничего, даже одежды, так как мать, зная безумный характер дочери, прятала на ночь и те ветхие тряпки, которые никак нельзя было назвать девичьим нарядом. Обнаженная, бежала она холодным темным утром по еще спящему Берлину, и не замерзнуть ей помогли гладкие, почти неощутимые языки фонарей, лизавшие ее тело на всем пути к вокзалу, откуда отправлялся поезд с балетной труппой. Но милостивая тайна не допустила, чтобы девушка увлеклась христианским балетом навсегда, связав свою судьбу с игрой, имитирующей религиозное таинство.

Спустя три дня мать Гермины узнала о том, что дочь ушла с комедиантами, и тотчас отправилась за ней в погоню, взяв с собой всю свою родню. Немало пришлось посетить им вертепов по всей Германии, прежде чем нашли они тот, где выступали танцовщики, и едва увидев дочь, которая танцевала в голом виде Богоматерь, мать кинулась на нее, вцепилась в волосы и, повалив на деревянный настил сцены, стала пинать ногами в живот, грудь, пизду, осыпая упреками ее и ее соратников. Домой Гермину привели связанной, точно разбойницу, и было все семейство в таком гневе, что, и придя домой, били ее поочередно, пока не изнемогли. Однако Гермина все это с радостью принимала и благодарила музу за все перенесенное. В опасении, что Гермина опять сбежит, мать возложила на ноги ее оковы и велела в них ходить. Так ходила Гермина в оковах много дней, пока не поступила в школу, где ее стали готовить для приличного профессионального балета.

Ничто не изменилось в манерах и характере Гермины с тех пор, как она начала работать в профессиональной труппе, и в конце концов ее манера одеваться стала вызывать нарекания начальства. Как-то раз после стычки с директором театра по поводу того, может ли прилично зарабатывающая балерина ходить в продранной холстине, из которой буквально вываливаются квадратные тяжелые груди, вися на трех-четырех прочных нитях, сдерживающих их от окончательного выпадения, Гермина оказалась в квартире, похожей на пещеру, и там ей приснился сон. Квартира принадлежала молодому писателю Н., который, в предвкушении бегства в Париж от недавно родившей жены, проводил время исключительно в кабаках, в переулках, в извивах, попутно приторговывая молоком. Гермина была в Париже прошлой зимой на гастролях, и в душе Гермины с той поры болотной ряской зацвел образ одного вроде бы скромного библиотекаря с невероятной фамилией Онон, который на модной лекции в Сорбонне, распустив руки под столом и щупая шары и прямоугольники ее бедер, безуспешно пытался разнуздать ее сосредоточенное на диалектике Гегеля воображение вялым приглушенным рассказом о своей неизданной книге под названием, вроде бы, «Сортир».

В этом парижском сортире и протекало теперь действие берлинского сна Гермины. Хотя в сортирах, как правило, не бывает окон, этот сортир был сопровожден великолепным трехстворчатым окном, выходящим в зимний предрассветный лес, символизирующий, как уже во сне сообразила Гермина, остекленевшее, застывшее будущее. Распахнув окно в будущее, Гермина спугнула какую-то птицу, и с верхушки ближайшей ели полетели комья обледеневшего снега. В сортире было два источника света: один находился под потолком, довольно низким, а другой иллюминировал пространство из унитаза, подсвечивая серебряным светом не только стульчак, но и все, что было за окном, поскольку мир сна оказался несколько смещенным против законов евклидовой геометрии. Неподвижные деревья, серебрящиеся в луче из туалета, и, видимо, не без его странного смещающего влияния, тихо начали вползать в просторное помещение сортира, роняя бесконечные снежные сахарные головы и их обломки, но на полдороге остановились, не желая угнетать пространство человека. Гермина голая вспрыгнула на холодный сугроб, открывающий собою бесконечный ряд сугробов, теряющихся в темноте леса, и, выделывая танцевальные па из «Снежной королевы», побежала по этому ряду, заманчиво серебрящемуся в зимней тьме. Однако стоило ей  немного продефилировать вперед по снежному подиуму, как запел лед, и она увидела впереди бешенство льда, принимающего формы странного здания. Под ногами зазвенели серебряные колокольчики (то, что колокольчики были серебряные, чувствовалось по звуку), и что-то острое стало впиваться в ступни. Тут Гермине стало настолько сладко, что она проснулась и почувствовала, что выспалась.

Снов не хотелось, хотелось книгу. Однако ничего кроме снов не являлось, поскольку было темно, и только когда в соседней квартирке вспыхнул свет неизвестного полуношника, Гермина увидела окружающую явь, подкисшую и расползшуюся по комнате, как позавчерашние сливки, опрокинутые ее неловкой угловатой грудью в лавке молочника.

Книга лежала на столе, заложенная открыткой с изображением Хрустального Дворца в Лондоне, и Гермине тотчас вспомнились звуки из только что просмотренного ею сна: тихое пение льда, саморазвивающегося в архитектурные детали особняка с барочным бюстом балюстрады. Чтобы избавиться от наваждения, Гермина вообразила сон в виде гриба и мысленно наступила на него ногой, так что тот немедленно пульнул своим содержимым и остался существовать в виде бедных бессмысленных оболочек. Совершив эти магические акции, Гермина открыла книгу и провалилась в долгожданный уютный гамак -- паутину из черных насекомых, сотканную безымянной типографской машиной. Это был немецкий перевод какого-то нового русского романа про чекистов. В сюжете играла определенную роль балерина, компрометирующая честного советского чекиста дарением шоколада. Последний раз Гермина ела шоколад в юности, сбежав с труппой христианского балета. Ей было тогда 13 лет. Тогда, как и сейчас, в 24 года, она была девственницей.

Гермина отбросила книгу, растревоженная странной мечтой: 13-летний мальчик из гитлерюгенда, с которым она познакомилась вчера на футбольном поле, подходил к ней сзади, что-то делал там, а затем, чистыми и угловатыми подростковыми движениями дотрагивался до ее обнаженного живота и подносил к ее рту нечто темное, похожее на шоколад, и она ела.

Вчера на футбольном поле этот мальчик признался ей в мечте стать балероном. Вы еще слушаете? – спросил мужчина, застегивая ширинку.

- Нам это все неинтересно, господин К., - вежливо сказал Эрнст. – Нас не интересуют сплетни, мы дарим миру сладость, а не боль.

- А я хочу читать, - настаивал господин К.

- Мы же заплатили вам за сперму, - встревоженно проговорил Эрнст, шаря по столу в поисках квитанции об оплате. – Вы все получили у Клары? Мы ведь вам ничего не должны?

 - О да, гонорар меня вполне устроил. Но я хочу поделиться с вами материалами, которые мне удалось обнаружить. Вот послушайте…

- Нам это абсолютно неинтересно, повторяю вам.

 - Вам нет, но, может быть, ваш товарищ заинтересуется.

Эраст спал на кожаном конторском диване, свесив голову так низко, что его длинные волосы лежали на ковровом покрытии.

- Вы же видите, он спит.

- Тогда вы должны выслушать меня.

- Я не буду вас слушать.

- Нет, вы меня послушаете, - и господин К. зашептал что-то на ухо Эрнсту.

Эрнст, всем своим видом демонстрируя презрение, сел за стол и уставился в окно, как бы не видя господина К.

Господин К. крякнул, садясь обратно в кресло, и продолжил чтение:

- Я не знаю, каким образом удалось Гермине добиться в ту ночь, чтобы мальчик по имени Иосиф Бутерфляйш посетил ее, но он был у нее ровно в половине пятого утра, когда солнце еще не успело взойти.

- Die Kehre, - прочел Иосиф на корешке книги, щуря глаза в полумраке предрассветной комнаты, освещенной лишь угасающим огнем ночника. – Я тоже люблю интересные повороты. Я могу много себе позволить, потому что мой отец владеет монополией на выпуск кондитерских изделий в Германии. У меня есть товарищ по гитлерюгенду, который дружит с офицером вермахта. Как-то раз я видел их вместе, идущими по Унтер-ден-Линден. Мой товарищ присел, чтобы завязать шнурок на ботинке. Наверное, случайно его знакомый офицер встал рядом так, что нам, мальчишкам, наблюдавшим сцену с противоположной стороны улицы, казалось, будто наш товарищ лижет ему. Я быстро перебежал дорогу и офицер �