Михаил Волохов. Игра в жмурики

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Аркадий. Феликс.

Наши дни.

Одна из комнат на проходной номерного Медико-санитарного отдела. На сцене темно. Входят с большими авоськами Феликс и Аркадий. Феликс включает свет. Ар­кадий тут же его выключает.

Аркадий. Ты шо, блин, совсем тюха? В холодильник сначала упакуй провизию.

Феликс. Засношал. Аркадий. Кто кого засношал.

Перекладывают продукты из авосек в холодильник, в шкаф. На стол ставят ка­стрюлю.

(Включает свет.) Эти больные, сука, умники-наушники, так и зырят по сумкам, так и зырят. А чего это вы, мальчики, несете с пищеблока? Сами, курвы гебешные, черную икорочку на красненькую намазывают, а тут килограмм капустки спокойно взять не дают.

Феликс. Вот главный зайдет, а из шкафа твоя капуста трипперная торчит килограмм на пятьдесят. Тяжелоатлет, ебена-ть.

Аркадий. А дожил я на этого главного с площади Эдмундовича свой большой и длинный.

Феликс. На балконе капусту солишь?

Аркадий. Я тебе шо квакаю, когда ты урюк сушеный здесь кило­граммами и молоко, сука, трехлитровыми банками для умащения же­лудка язвенного пиздишь?

Феликс. Блядь, заебал, на хуй.

Аркадий. Перевелся в мою смену - здесь немножко свои порядки -изволь иметь к мозгам.

Феликс. Полюбился ты мне, гребень, - потому и перевелся. Для ме­ня, хохлушка, ты хоть всю больницу распачкуй - мне по хую. Это ты тут на лимите - должен перестраховываться. Я проколотый.

Аркадий. Я не еврей - я на лимите. Вот Гитлер охуительно был прав. Я б тоже всех вас, жиденков Эдмундовичей, туда же, на хуй.

Феликс. Ну и я бы туда же всех вас хохлямундских партейных на­чальников. А за жиденков Эдмундовичей и по чану могу врикошетить.

Аркадий. Точно, значит, еврей. Русские фамилии, как гондоны, напялили и ебете всех в жопу, сука, жиды, блядь, жоржики парха­тые, вонючие.

Феликс резко поднимается со стула.

Ну врикошетить по чану, чайник, - я погляжу, блин, кто первый ври-кошетит. Правду-матку не перешибешь кулаками, Феликс Эдмундович. Хавать бум?

Феликс. В жопу, пиздорвашка, дурака вогнать, чтоб голова не дры­галась. А?

9

Аркадий. Чиво?

Феликс. Мясо взял, говорю?

Аркадий. Мясо дома жрать будешь, пидар. А тут каклеты заглаты­вай вонючие. Брезгуешь. Как их только больные улопачивают?

Феликс. Нашим больным курочку из дома приносят отварную.

Аркадий. На гебистскую зарплату, сука. А ты тут, на хуй, каклеты вонючие умасливай. Да не серь - есть мясцо. Клавка мне кусманчик от-фулюганила. Это тебе, еврею, мяса никогда не дают. И правильно!

Феликс. Ну, прохандехает Клавка теперь у меня через проходную -

зажмет мне мясца еще.

Аркадий. Да она вон через дыру в заборе учапает, как сегодня. Ло­вить ее, курву, сповадишься? А поймаешь - тебе ее мужик из ребер до-минушки смандячит. Один такой ловил - теперь вон дождевых червей словил на двухметровой глубине.

Феликс. В очко ее мужика я не драл. (Открывает кастрюлю.) Ну, каком хуя ты опять мясо в эту мандавошечную тушеную капусту всан-дячил? Тарелок, что ль, мало?

Аркадий. Тебе надо на тарелку, ты и делай себе на тарелку, мини-стир. Мне лично - посрать.              у

Феликс. Замудохал ты меня, поносник.

Аркадий. Вот когда замудохаю, тогда и скажешь, что замудохал. А то - точняк - по рыльничку сопатому замудохаю.

Феликс. Нет, слухай, лохач, я тебя уделывать не буду - я тебя просто

местным гебистам сдам и все.

Аркадий. Еще кто кого сдаст, блядь. А то, что ты, Эдмундбвич, на-клепщик - я в этом никогда не сумлевался. Тебе человека расстрелять -тебе, на хуй, это удовольствие. Все вы, Эдмундовичи пархатые, на одну физию. Пахать белоручите, а Нобелевскую премию вам отпишите. Нет -Гитлер точно был прав. Я бы вас тоже в Дахао - туда же. Вот Сталин тоже четко лупил в ситуацию.

Феликс. Ну, он бы тебя первого, хохла-сявку, и отзаправил по ле­нинским местам за морковку. Сам-то что здесь в больнице вохром фи­лонишь - тоже ведь, блядь, хохложопия, горбатить не любишь. На ово­щах. вон. крысятничьих капитал стряпаешь.

Аркадий. Ну а хуй ли государство меня в зарплате обворовывает -сам пиздел. Да я еще в таксопарке слесарем горбачусь. Если б у меня хата, как у тебя, слизняка, была, ты бы меня здесь, на проходной, хуй бы когда увидел. А в зоне ты б мне, вору, сохач с пятьдесят восьмой, попался бы. Я б тебя твоими же кишками накормил, вафлями запить дал, да за уши к потолочку гвоздоточками пришканапатил.

Феликс. Ну ты. сявка козырная, - красная косыночка. Крутанул весь Куйбышев - съебал в Москву. В зону тебя, шакала хитрожопого, - хуй зацапаешь.

10

Аркадий. Да не тебе, чихику-писателю, зацапывать. Бля, мужику тридцать семь лет - ни жены, ни детей. А хата трехкомнатная у козла есть в центре. Вот зачем тебе хата, да еще трехкомнатная?

Феликс. Блядством заниматься, попочка. В первой комнате трахать. во второй - кишками душить, в третьей - за уши к потолочку гвоздоточ­ками пришканапачивать и заканчивать, блядь, во все дырки: в ротик, в отверстие анальное. А Манька-то визжит, кровью прыскает, а я торчу.

Аркадий. Ну, сука.

Феликс. Хочешь такую сексуальную фатерку, хохля? Не, точно, хочешь?

Аркадий. Ну хочу.

Феликс. Хуй ты ее когда получишь.

Аркадий. Ну вот, а еще великим писателем русским, гуманистом, сука, заделаться хочет. Садист сексуальный, картежник, твою маму. Ты только вот еще попиши у меня здесь поэму. Ты сюда что, пожарником пришел за стольник, за Катюшу въебывать, - вот и въебывай пожарни­ком за Катюшу хрустящую. У тебя есть три свободных дня - вот и малюй тогда свою растительную поэму. А тут на сутки пришел - втыкай сутки честно. Пожарник, раздрыть твою кобылу, писатель-потаскушник. Я тебя научу работать пожарником. А то он тут еще больных кажную смену на сот­ни обдирает. Люди сюда легли после тяжелых ранений, ответственных за­даний, после Афгана, Чернобыля, из глубокой разведки, на хуй. Ты вон -солдата из Чернобыля на три с половиной Кати раздел, а третьего дня его похоронили.

Феликс. От радиации он лапки откинул, а не от того, что мне лавы просрал.

Аркадий. Блин, на четыре метра чувака закопали - это чтоб радиа­ция на поверхность не просочилась.

Феликс. Уж. во всяком случае, там ему триста спущенных хрустов -на хуй усрались. А, кстати, ты с ним рядом сидела, хохляшка, когда мы в картишки перебрасывались - мог и подхватить радиацию. А?

Аркадий. Что? Так мог и подхватить, что ль?

Феликс. Да не бзди, хохол. Вон. чернобыльские хохлы больше не­множко радиации хватанули - и то не бздят. Или куйбышевские хохлы бздюхаристее чернобыльских? Для меня это, как для писателя - откры­тие, твою поленом.

Аркадий. Чиво я играть с вами тогда садился? И меня ты, сука, тогда обул на сто один рубль, своего товарища по службе, - безжалостно обул.

Феликс. Сам подсел - и сам просишься в картишки-то.

Аркадий. Подсел-то в штанах, а отсел, едрить твою, без трусов. Ну ты у меня поэму попиши еще, я тебя точно научу работать пожарником, сука. (Ест тушеную капусту.)

Феликс. А ты у меня еще овощей из пищеблока покачаешь, и тебя самого откачаю в Петровку. Без лажи. Удовольствие получу.

Аркадий. Что ты сказал, пидар? Повтори.

Феликс. Висщий получу кайф, петюнчик!

11

Аркадий. Ну ты ладно, Феликс, фраерюга, ну ты должен понимать шутки веселые. Ну надо писать поэму - ну пиши свою ебическую поэму. Сам же понимаешь, что это на хуй кому обосралось. И в картишки играй, - пожалуйста. Делать же все равно во время дежурства не хуя. Ты чувак свой в доску. Когда тебя народ просит, ты никогда в картишки не отказываешь. А то, что раздеваешь всех под листик, так это кому пове­зет. Не хочешь играть - не садись. Насильно никто не заставляет. Ты тоже иногда проебываешь Вите.

Феликс. Витюха - первый номер. Одно мое слово - он тебе чердак точно свернет, хохлямушка.

Аркадий. Витюха-Муромец - чувак отличный, на хуй.

Феликс. Ты, блядь, капусту штефкаешь - она же туалетом воняет. И мясо все в капусте провоняло. Сдам я тебя, хохлямундия в Петровку. Или Витюха тебя жить научит, - не вижу я другого выхода.

Аркадий. Ну ты прав, Феликс. Я ж тоже понимаю, что эта капуста

говном воняет.

Феликс. Говном воняет, а жрешь, как Гаргантюа.

Аркадий. А кто такой Гаргантюа?

Феликс. Охуительно долго объяснять.

Аркадий. Нет, - можешь и не объяснять. Я, может, и не пойму. Я простой человек, Эдмундович, народ. А ты вот пишешь для народа. А когда тебе народ вопрос предлагает, ты занят. Ну хуй ли, блядь: занят так занят. Ты, может, гений народный. У тебя, может, каждая минута -Нобелевская премия. Я понимаю - я не обижаюсь. Я простой человек, Феликс Эдмундович. Вам, евреям, бабки надо заколачивать на чуйствах-страданиях простого русско-хохлятского человечка, а тут да­вай живи-подыхай вечным вохром сторублевым. Когда ты в карты нас, простых людей, шельмуешь, я меньше обижаюсь, если честно. Но вот конкретно: твои поэмы кому, на хуй, нужны? Сам же говоришь - не пе­чатают. Мне до лампы: это твоя ебическая проблема. Я только не врублюсь - какого ля ты тогда бумагу изводишь? Купил бы лучше у ме­ня птичку Кешу - знаешь, как поет извращенно. Вот он, кенарь-то: ма­хонькая такая пичужечка, а когда поет - вот это искусство валит епиче-ское-ебическое. А вот что твое искусство такое, Эдмундович, я не хуя не чую. Почитать бы хоть дал или объяснил популярно, об чем речь.

Феликс. Интересуешься искусством, Аркаша?

Аркадий. Ну а что я совсем пень-пнем?

Феликс. Да уж объясню я тебе, мальчик, что такое мое искусство. Кто усердно просит, тому дают.

Аркадий. Ну вот - приятно слышать.

Феликс. Я не первый писатель в этом мире, Аркаша. Так?

Аркадий. Так.

Феликс. Ну а ты, стало быть, не первый мудак, кому все эти мои пи­сания, на хуй, обосрались. Так?

12

Аркадий. Нет, ну Гитлер точно прав был, Эдмундович. Ты на меня, писатель, обижайся не обижайся, а Гитлер прав был абсолютно.

Феликс. Вот и пишу я для того, чтобы таких парашников, как ты, поменьше было.

Аркадий. А я, читатель, говорю, что тебя, Бегена-писателя, давно убивать пора.

Слышен шум машины.

Открой ворота - главный.

Феликс. За твои ворота вохровские мне червонцы не печатают, хох-ляндия.

Аркадий. Ну, блядь, сука, Абрам-пожарник! Выходит. Выпускает машину главврача. Заходит.

Ну пожарник жопистый, ты у меня полыхать будешь, я тебе хуй по­могу. синагожке.

Феликс. Тебе, чувак, три дня отпуска дают за то, что ты в пожарной дружине числишься. А мне за твои епические ворота - хуй с маслом.

Аркадий. За ворота, конопашка, ты мог иметь мое к тебе хорошее отношение.

Феликс. А в гробу мне укакалось твое ко мне хорошее отношение, лохачёнок.

Аркадий. Погоришь, Абрамчик - как пить дать погоришь. Пожар-то, он от ветра шибче разгорается. Ты никогда не задумывался, что тебе за­светится, если вся эта сифонная гебешная больница заполыхает со всеми людьми, со всей аппаратурой валютно-заграничной?

Феликс. Поджигай. Мне главное из города пожарную команду вызвать.

Аркадий. Ну ты еврей - ты всегда отмажешься, это точно.

Феликс. Рыжий еврей.

Аркадий. Что?

Феликс. А то, что стукачи, убийцы гебешные, что здесь лечатся, в этой секретногебешной лечебнице, пусть горят. Земным огоньком их ошпарить надо, а то ж в аду чертей пересажают, когда, бычары, на Страшный суд явятся. Опытные.

Аркадий. И не ссышь ты мне это все транслировать, Эдмундович?

Феликс. А не ссышь ты это все на ус мотать. Аркаша?

Аркадий. Пацан ты интересный, покалякать с тобой - одно удо­вольствие. А то ж здесь за двадцать четыре часа бессменных со скуки мож­но сбрыкнуться. Маринка, пизда, уволилась. Ты Маринке-то хоть впер?

Феликс. Кому хочу, тому я и впираю, коллега.

Аркадий. Вот все вперли Маринке, а ты, коллега, забрезговал. И в этом пункте, Эдмундович, ты от коллектива отошел. Я понимаю - ты медсестричек стерильных в своей трехкомнатной фатере к потолочку за

^

ушки гвоздоточками пришканапачиваешь и жаришь в такой позе во все дырки. Бабушка тебе, говоришь, квартирку по наследству отписала? Грибы твоя бабулька, видно, сильно собирать любила и кушать, как и все бабушки.

Феликс. А если да. то что?

Аркадий. Да просто трудно доказать, что человека предумышленно стравили, когда он бледную поганку схавает.

Феликс. Я полагал, что ты мудак именно такого уровня.

Аркадий. Полагал?

Феликс. Полагал.

Аркадий. Ну и Госплан.

Феликс. А я о чем.

Аркадий. А теперь, значит, сандалишь стерильных медсестричек, в своей дармовой трехкомнатной хазе пришканапачивая их к потолочку гвоздоточками?

Феликс. Гвоздоточками.

Аркадий. И поэмку, пишешь, как бабушку бледной поганкой прибрал?

Феликс. Пишу, Аркаша. Достоевский раз написал такую штучку, а я еще раз пишу.

Аркадий. Ну так позволь мне у тебя спросить, Феликс Эдмундбвич, великий писатель совейский.

Феликс. Ну-ну, вопросик - пожалуйста. Все вопросики, пожалуйста, к совейскому писателю. Ну.

Аркадий. У тебя писька от ебли не пухнет, Эдмундбвич?

Феликс. Сократовский вопрос, совдепия, сократовский! Ну и по­зволь мне ответить по-эпикуровски.

Аркадий. Весь внимание, - отвечай. Ну-ну.

Феликс. Хуй у меня от ебли слюной сперматической исходит - так ему хорошо.

Аркадий. Ну вот просто первый раз я такое еврейское говно в жизни встречаю. Я тебе по дружбе говорю.

Феликс. Ну я тебе давно уже по дружбе сказал, что такого бранд-сбойдного разговаривающего хохлятского поноса я представить просто себе не мог, что он мог таким смердящим из матери природы высраться.

Аркадий. Тебе, Феликс, жить, - отъебись, на хуй.

Феликс. Тебе не жить?

Слышно поскуливание собак.

Аркадий. Опять все мясо сожрал - собакам не оставил, сука.

Феликс. Чтобы они всю ночь здесь за тебя ворота стерегли, когда ты дрыхать будешь в час ночной не по инструкции?

Аркадий. Ты тоже час ночной не по инструкции кемаришь • тебе тоже собаки помочь, если что, смогут.

Феликс. У меня на то пульт противопожарный с сиреной.

14

Аркадий. Кто из нас говно? К тому же вот Лев Толстой мясо совсем не жрал, а в шестьдесят лет имел стоящий хуй, потому как детей рожал и был, между прочим, оченно великим писателем.

Феликс. И ты вот мясо не жрешь. Почему тогда мудак?

Аркадий. Поговори-поговори.

Феликс. Откуда знаешь, что Лев Толстой мясо не жрал?

Аркадий. Да у нас в таксопарке тоже один писатель пожарником за­делался - тоже все поэму епическую пишет. Да тот хоть ворота не брез­гует открывать - и то хоть от него польза ребятам. И Люське-диспетчеру все вперли - и он впер. А ты? Кончил МВТУ им. Баумана. Получил охуительную специальность - инженер по космической сварке. Государ­ство на тебя тысячи золотом ухандокало. Нет, сука, захотел стать мил­лионщиком, Солженицыным. Отзаправил на тот свет баушку, устроился пожарником чтобы не работать, растлеваешь медсестричек, молоко пиздишь, сухофрукты, лекарства, в картишки народ раздеваешь на тыщи, поэму антисоветийскую кропаешь для самолечения души своей испепеленной, - твои слова, я запомнил, на хуй. Нет. ну образ совейско-го коммуняги, которого надо к стенке. А тебя тут еще стольником госу­дарство одаривает. Тебя бы сейчас в урановый забой, ты бы человеком сразу стал. И почему ты до сих пор не в Израиле, Шамирчик? И там ты на хуй кому нужен, пожарник. Поэму там и без тебя писать мудозвонов хватает. Да тебя туда еще хуй пустят. Не, ваще, мне тоже комично. Ге-бисты в нашей больнице лечатся, а мы с тобой тоже режимники - тоже подписку первому отделу давали о неразглашении государственной тай­ны, что гебисты у нас здесь лечатся. Косвенная секретность, еб твою мать. У космонавтов, министров, гиниралов, на хуй, и старики здесь свою жизнь доканчивают. Не хотят сами, суки, за предками своими ухаживать. В бледных поганках, небось, бледно разбираются. А просто­го смертного сюда положат. - жди. А была деревенька здесь когда-то рус­ская - рядом с этим номерным медико-санитарным отделом. Еб твою мать.

Феликс. А в прошлом годе поснесли дома - поразогнали старичков и старушек. Испугались гебисты, что люди правду какую про них аку­лам империализма выдадут

Аркадий. Одно хорошо - не пустят тебя, товарищ Поливайлович, в Израиль с этой больнички, ты даже можешь и не проситься.

Феликс. Уверен, что хочу в Израиль?

Аркадий. А что тебе здесь делать, в Союзе? Поэму не печатают, как инженер деградировал. Работа пожарником за стольник - говно работа. Интеллигент, шизофреник, еврей. Патриоты вас в тисочки завинчивают. Я б ваще. на хуй, всех вас евреев к стенке и без разговоров, сразу - всю вашу подлянскую нацию марксистскую. Зря ты до сих пор не за бугром, еврейчик, зря. Попомнишь мои слова - поздно будет.

Феликс. Жить я не ссу, Аркаша, денег у меня и здесь прорва, а лю­дей там за бугром мне убивать больше не хочется.

Аркадий. Че?

15

Феликс. Хуй через плечо - работать надо. В картишки играть бум?

Аркадий. Бум. А-а птичку у меня купишь?

Феликс. Хорошо поет?

Аркадий. Извращенно поет.

Феликс. И започем кенарь-то?

Аркадий. За четвертак отдам - с клеткой. Одна клетка пятнадцать

рублей стоит.

Феликс. Что так смотришь?

Аркадий. Как смотрю?

Феликс. Как хуй на целку через стенку.

Аркадий. А? Ха-ха. (Смеется.) Да выпить чего-то хотца. Может, нас сегодня каким жмуриком медсестрички одарят. Я тебя, Феликс, за одно здесь уважаю: что ты в первую смену начал жмуриков со мной в дубо-резку катать и что ты мне свою долю спирта отдаешь безвозмездно, на хуй.

Феликс. Мастырка ужигает.

Аркадий. Язвенник. А какой ты, на хуй, тогда, в пизду, писатель, если не пьешь? С одним жаргоном зэковским писателем не взлетишь. Сидел, что ль, говори честно. По какой статье?

Феликс. По влажной - привычное дело жмурики. (Достает из кар­мана и кладет на стол колоду карт.)

Аркадий. (Берет в руки колоду карт.) Свеженькая колотушка. За-

мочно.Разорился?

Феликс. Ты б хоть раз разорился. А то на меня бочку катишь, а сам дешевка дешевкой, Аркашка.

Аркадий. Семья, деньги нужны. И не я тут кажный де